Тайна беззакония

Сумасшедший дом. Аккуратный парк.
Сумасшедшая русская: Жанна д'Арк.
Разрешили ей волосы стричь у плеч
И тяжелые двери свято беречь.
- Ах, - печально она говорит врачу, -
Я дофина увидеть скорей хочу.
О, поймите, я слушаю голоса
Каждый день по три, по четыре часа.
И со скукою врач отвечает ей:
- Был расстрелян в Сибири дофин Алексей,
А историю вашей дикой страны
Вы и здесь забывать никогда не должны.
Но однажды явившийся серафим
Показался царевичем ей сквозь грим.
Тут-то многое она поняла
(Поседела и от ворот отошла),
Что она - эмигрантка, а город - Париж
И что за нашей историей не уследишь.
Той же ночью спокойно она умерла,
И вошла в Ленинград, и дофина нашла.
И собор отыскала. Стоял Алексей,
Петроградской белой ночи бледней.
Ликовал почему-то советский народ
И уже собирался в какой-то поход.
Эмигрантская дева жива не жива
(Словно молния - в древо) и видит - Москва.
Петербург отступил, и уже Михаил,
Дрожь скрывая, стоит у безчестных могил...

(Алла ГОЛОВИНА. Париж, 1935)

Жизнь, жизнь...

«Я вызову любое из столетий,
Войду в него и дом построю в нем» -
Ну так давай, бери топор и строй! – говорит Фёдор Васильев. - Строй, как Сергий Радонежский.

Приглядимся: что там у Арсения? Что? «Я вызову любое из столетий, возьму топор и тд.» ? Нет. Тут совсем иное. Тут Хайдеггеровское: «Язык есть дом бытия. В доме бытия обитает человек».
Иными словами, «Жизнь, жизнь» не про топор и даже не про «Троицу» Рублева.
Ни «Троица», ни преподобный Сергий неповторимы, невозможны еще раз, ибо, стоит сейчас поселиться кому-нибудь в одиночестве на горе и начать САМОМУ строить свой скит, как прилетит полиция на вертолете, и от новоявленного подвижника останется разве что фотка в интернете. «Ибо всё в конечном счёте существует для того, чтобы быть сфотографированным». У Тарковского поэт – это сверхсознание. Поэт – кудесник: он поднимает руку, и все века срастаются в одно, кровь его течет сквозь хребет вечности, на свете смерти нет, но есть покой и воля, время измерено и пронзено насквозь, бессмертны все, бессмертно всё – ни Троица, ни Сергий при этом НЕПОВТОРИМЫ и НИКОГДА больше не вернутся; разве что поэт измолвит слово – и каждый век будет воссоздан богами по его слову. В этом словомирии равномощным и равноценным признавалось только кино, делаемое Тарковким-младшим и еще тремя-четырьмя гениями. Все остальные искусства считались «не дотягивающими до истины» - в лучшем случае матерьялом для кино-мифо-поэтического воссоздания бытия. Слово – Бог. Поэт – маг, и лишь по его слову воскреснет мир.
И вдруг произошло крушение. Вмиг, почти сразу. Событие, как верно заметил Хайдеггер, всегда опережает осмысление. Раскрылось пространство, где возможны и «Троица», и Сергий – не копии, не подражания аскетическим подвигам, не стилизация, а прямое и ясное высказывание. Образ в пространстве, которое – не пустота, жаждущая, когда ее заговорят словом, а живая плоть мира. Да оно и было всегда раскрыто, это пространство, просто на какое-то время все слишком поверили «поэтам-магам» и режиссерам.

Наковальня

Наковальня-облако,
взрыв – и снова
кедром ливанским
предстанет оно,
а затем – бегемотом
из книги Иова:
«Я его создал, как и тебя».

Зёрна рассыпаются
в праздничном сите,
зёрна прорастают
сквозь ресницы зари.
«Кто следит за облаком,
тому не сеять,
и кто пасёт ветры –
тому не жать».

Ой ли в небо вперится
земля с потрохами?
Или сверху снидет –
та земля, что есть всегда?
«Кто посеял бурю,
тому нет места,
кто пасет молнии,
того не ждать».

17.7.12