А может, и вы мне расскажете свою любимую притчу?

Оригинал взят у boklomy в Дыбр чистой воды

*


Один чудный человек рассказал мне сегодня притчу о том, как жил-был человек, у которого все было не так, как он хотел. И вот, решил он покончить жизнь самоубийством, и направился к высокой горе, чтобы с нее сброситься. Идет, и настраивает себя - жизнь, дескать, не удалась, жалеть не о чем, все - сейчас все закончу!
Подходит к вершине горы, и видит - там другой человек, и этот человек танцует.
- Интересно, - подумал без пяти минут самоубийца - отчего он танцует, хотя видно, что у него нет обеих рук? Наверное, радуется чему-то! Давай, спрошу...
Подходит он к крутящемуся человеку на вершине горы и спрашивает:
- Отчего ты такой радостный, что пустился в пляс?
- Вовсе я не танцую, и совсем мне не радостно: у меня чешется между лопатками, но я не могу там почесать...
У притчи есть мораль. Ее я повторять тут не буду. Кому надо - поймет.



*

* * *

Для nemiya

«Чем распоряжаться временем, пространством, дыханием
и прочими формами счастья и восприятья,
не лучше ли возвратиться в объятья Эроса?
Они крепче, чем любой порядок,
быстрее, чем любой подарок,
мчат нас к свободе беззлобного безлюбия» -
пела птица на косном дереве, глядящая назад,
вечно назад, поющая в будущее.

«Чем петь, лучше готовиться к смерти,
такой одинокой, прекрасной смерти,
когда один-наедине с собой
ты сбросишь кожу вместе с глазами
и перестанешь иметь себя юной,
хвост свой кусать перестанешь в начале,
мягким и нежным покажется камень,
где отпечатки твоих несуществующих ног
станут потомками первых потоков», -
пела змея, подбираясь к птице.

«Чем извиваться и вверх глупо ползти,
лучше искать разноцветный песок,
злиться на камень, дробить его целый
неисчерпаемый день – чтобы ночью снова
любить его целым, а наутро,
увидев, что рухнула сада ограда,
выйти вдвоем и сложить храм из мозаик,
из глыб пространства, из света времен» -
пел человек в закипающем сне.

«Нет промедленья. Дух проникает,
где хочет веяньем – быть,
а не уснуть и воскреснуть, как ты» -
так пело дерево, раскинувшись на четыре
стороны света, без ствола, без корней и кроны.

21.6.12 Москва

Ц.Б.

Царство Божье нельзя приблизить, создать, сконструировать. Если оно внутри нас, в сердце, то как же «извнутри, из сердца исходит» зло? Внутри нас – посреди нас? .
Так или иначе, дьявол ловит людей на идею избранности, на самоусовершенствование, на то, что рай можно сконструировать. В конце ждет огонь или «микроволновка», как ту самую мышку. Но об этом тактично умалчивают. Город, уничтоживший окрестность ради самого себя, не может не сгореть.
Бог говорит: будьте совершенны, как Я, а не «самоусовершайтесь». В рай нельзя войти, в него можно прорасти, но его нельзя создать. Рай это бытие. Есть и ангельские круги, и странные порой движения звезд, и равновесие облаков, «дело чудного в знании» (Иов). Премудрость создает дом, а не город. Новый Иерусалим – хотя и город, но по сути это дом. Он вылит из цельного куска, это невеста-церковь, а не сборная игрушка-статуя для утех нового Пигмалиона. И Христос не Нарцисс. Он не любуется на невесту, видя в ней лишь самого Себя. «Христа-Нарцисса» впервые изобразил Понтормо.
Таково и искусство – оно либо отблеск божественного бытия, либо, что еще реже, органически из него вырастает. В отблеске есть доля приблизительности, неполноты – отблеск светится всё же во тьме. А на свету он не нужен. На свету вырастает рай.
Да, и про воскресение. Многие хотят воскрешения, но воскресения никто не хочет. Танцы до утра.

К так наз. "юбилею" Цоя

Цой, конечно, не дожил бы до 50 лет. Ему уже в 1990 вся эта "эпоха перемен" показалось адом,
от которого не улететь даже на Солнце.

Сейчас, как говорится, рана свежа. А через 50 лет он будет забыт совершенно. Вместе со своим
несчастным городом.

* * *

В день летнего солнцестоянья,
когда соседи враз угомонились, я вышел на балкон
и вспомнил о тебе. В вечернем свете
архангельская доска резная была как зеркало – с землей,
и четырьмя ветрами,
и солнцем.
Визжали дети, как стрижи, затем – заплакали:
травокосильщик бился в кустах, как шмель.
В хрустальном полушарье распускались лилии,
И запах – длился, как июль,
а камни – ждали: вот из Кесарии
завихренный кусочек лавы,
вот крымский палец и синайский щит,
из Белозерья – камень цвета кости
святого, из Анависсоса – Платонов космос,
весь в треугольниках животворящих
и напряженьях сил.
Две странных рыбы в позе поклоненья -
евхаристическим хлебам? Огню? Он часто нас испытывал
на прочность. И теперь – нас отпустил
в круги лазури, той, что пребывает лишь в твоих краях,
где ясен горизонт и даже зубцами кипарисов не расколот.