Алтари твои, Босх, дураков корабли,
Над бетонкой висит мертвый спутник земли:
Нимб и трупные пятна листвы подо льдом –
Под светящимся льдом над ступенями плит,
Но не славен никто, да и жив ли пиит,
Там, за морем дождей, свой поставивший дом,
Обустроивший скит?
То коньками изрезанный лед за бортом,
То ночные под ним проплывут патрули,
И погасят огни Геркуланум, Содом,
Алтари твои, Босх, дураков корабли.
via
![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif){kind=small}
o_k_kravtsov
Зеркальным золотом вращаясь
в пересечении лучей,
(Лицо, лицо, лицо!..)
стоит за царскими вратами
невыносимый и ничей!
В осиной талии Сиама
искривлено качнулся Крит
(Лицо, лицо, лицо!..)
В сети сферических сияний
неугасаемо горит.
Если закрыть лицо покрывалом плотным,
прожжётся шитьё тем же ликом.
Заточить в горницу без дверей и окон,
с вращающимся потолком и чёрным ладаном,
в тайную и страшную молельню, -
вылезет лицо наружу плесенью,
обугленным и священным знаком.
Со дна моря подымется невидимой водорослью,
из могилы прорастёт анемонами,
лиловым, томным огнём
замрет с бездонных болот…
Турин, Турин,
блаженный город,
в куске полотна
химическое богословье
хранящий,
радуйся ныне и присно!
Турманом голубь: «Турин!» - кричит,
Потоком По-река посреди кипит,
Солдатская стоянка окаменела навек,
Я – город и стены, жив человек!
Из ризницы тесной хитон несу,
Самого Господа Господом спасу!
Hе потопишь,
не зароешь,
не запрёшь,
не сожжёшь,
не вырубишь,
не вымолишь
своего лица,
бедный царёк,
как сам изрёк!
В бездумные, лёгкие, птичьи дни – выступало.
Когда воли смертельной загорались огни – выступало.
Когда голыми были, как осенние пни – выступало.
Когда жалкая воля шептала: «Распни!» - выступало.
Отчалил золотой апрель
на чайных парусах чудесных, -
дух травяной, ветровый хмель,
расплавы янтарей небесных!
Ручьи рокочут веселей,
а сердце бьётся и боится:
всё чище, девственней, белей
таинственная плащаница.
Открываю руки,
открываю сердце,
задерживаю дыханье,
глаза перемещаю в грудь,
желанье – в голову,
способность двигаться – в уши,
слух – в ноги,
пугаю небо,
жду чуда,
не дышу…
Ещё, ещё…
Кровь запела густо и внятно:
«Увидишь опять вещие пятна».
1923
1.Был я когда-то ребёнком и жил в царстве моём.
И от Востока, земли нашей, вдруг отлучили меня мать и отец; и, от сокровищ наших собрав, завязали котомку мне большую, но лёгкую – легче небес.
В ней были –
золото Бет Элайе,
и серебро Газака,
халцедоны Индии
и жемчуг из Бет Кашана.
И они дали мне адамант, светлее железа.
И совлекли с меня подир блистающий, скроенный с любовью для меня, пурпурный, тканый как раз по моему росту. И записали в сердце моём:
2. « – Иди в Египет, и найди жемчужину, одну-единственную, ту, что на дне морском; стережёт её змей, чьё дыханье – словно рыданье. Если сие совершишь, ты снова оденешь подир, и с близнецом-братом своим воцаритесь вдвоём, в царстве пребудешь ты ».
Дали мне двух провожатых, и я покинул Восток; был я слишком юн, чтоб идти. Мы прошли Ат-Мейдан, там, где узел узлов, где друг друга узнают караваны Востока; и уже в одиночку достиг я страны Вавилонской, и проник в лабиринты Сарбуга.
Так спустился я в сердце Египта.
Спутники мои давно от меня отдалились.
3. Я попал прямо к змею, возле пещеры его я задремал, ожидая, что он сам задремлет – и тогда я вырву у него изо рта жемчужину.
И во сне я почувствовал – иль то приснилось? – что я совсем одинок, и чужд для ближних и дальних; и для семьи моей, свободнорожденной из восточных, был я потерян.
Тогда увидал я юношу светлого, милосердного, помазанника; и ко мне он приблизился, и я сделал его другом своим единственным. Я берёг его от египетских – хотя я сам, чтобы меня не заметили, переоделся в одежды их, дабы улучить миг и украсть жемчужину из уст змея.
4. Но, однако, они прознали, что я не из их мира; пригласили меня на пир и обманом напоили меня. Вмиг позабыл я, что сын царей я, и покорился фараону теней.
И я позабыл о ней – о жемчужине ради которой отец и мать послали меня сюда; и под тяжестью мыслей и снов уснул я. Да, спаситель уловленный! Да, ловец, нуждающийся в спасении!
5. Между тем приятель духа моего не дремал, и, похитив у меня котомку и пояс, полетел на Восток, чтобы предстать перед троном моего отца. Собрались цари Индии, князья Парфянские и сильные со всего Востока – и отец велел написать мне (каждый имя своё под этой песнью поставил):
« – От царя царей, от матери твоей, хранительницы Востока,
И от брата твоего близнеца – тебе, в Египте пропавшему сыну нашему: бодрствуй и будь
радостен!
Восстань поскорей ото сна и внемли нашей песни.
Вспомни о царском роде своём, о жемчужине. Вспомни, зачем – пришёл ты, явился в Египет?!
И о подире своём, ладно скроенном и сшитом прямо по мере твоей – вспомни теперь!
И подумай о том, как будешь увечан, а имя в книге записано будет доблестных дел и живых; с братом своим – воцаришься! »
Запечатал отец мой свиток нерушимым перстнем своим – от жрецов Вавилона и от прожорливых духов Сарбуга.
6. Милый, обликом схожий со мной, мой друг обернулся песней-посланьем – и соколом полетел; он стал напевать –
голосом, шёпотом, огнём его я был исторгнут из забытья моего; взял я его, целовал и, любя, стал постигать смысл письма. В странном согласии был он с древним глаголом, врезанным в сердце моё.
И опомнился я, и задумал я обаять змея рыдающего; имя отца моего стал поминать, и усыпил, уколыбелил змея именем матери моей, царицы Востока.
И тогда забрал я жемчужину и, разорвав египетские одежды, кинул их прочь. И, голый как снег, прямиком отправился на Восток – а друг мой (обликов у кого несть числа! ) – явился передо мной на дороге; и вот, раньше звуком голоса своего напевно пробудил он меня, а теперь, словно царский шёлк, впереди он сиял и любовью своей побуждал меня к быстробегу.
7. Я прошёл Назарет.
Я миновал руины Сарбуга. Я оставил греметь Вавилон и достиг Ормузда, лежащего на берегу Аравийского моря, где встречаются все корабли и купцы веселятся о встрече.
И вот, мой многоценный подир с высот Хвалыни упал ко мне. Странное дело – я не помнил ни вида его, ни облика, ибо давно я снял его, когда был почти ещё дитя. И когда получил я одежду, мне почудилось, что она подобна мне самому; всё на всё едино увидел я в ней. И самоцветы, рубины, бериллы, агаты, бегущие по одеждам – на каждом было имя царя, отца моего; и алмазами были накрепко скованы застёжки. И образ всецелый царя царей – на подире отпечатлён; и, будто сапфир, он отливал по образу небес. Далее увидел я, что затрепетала в нём мысль – и словно запел он, на меня ниспускалясь: «Сие для тебя, самого смелого из богов и людей; ты возвеличил меня перед отцом моим.» И понял я тогда, что он издали меня укреплял, пока я в Египте бедствовал.
8. Царственными движениями он весь ко мне устремился – как поток, дабы я слился с ним. И меня любовь вела; и, сердца уже не удерживая, я распростёрся и принял его.
Я оделся в свой образ, и взошёл к воротам благодарения, и поклонился
Сиянию отца моего. И он, что обещал – исполнил.
И во вратах, веселясь, обступили меня князья, и сильные, и слуги отчие.
И он возрадовался и ввёл меня, и с ним я в Царстве его ликовал.
И звуком зычных труб все слуги его прославили его.
И он обещал мне ещё, что вместе с ним к воротам Царя царей мы взойдём. И с моей жемчужной к Царю царей я явлюсь.
9. Закончена песня, что пел Фома Близнец в темнице, в земле Иной.
10. Наутро Фому-близнеца вывели на пир. Он никого не узнавал. Новое – всё новое. В полях вопили павлины: «Ми-и-ао!» Фома вышел туда помолиться, не думая больше о дворце, который он построил в занебесье. И в тот самый миг в его сердце ударила стрела – кругом было полно павлинов, а птица улетела. В ушах голготали гимны. И сиял Бог.
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
timeasmymeasure
