Рыбы под алтарем молчаливы

Посмотреть на Яндекс.Фотках

Оригинал взят у ghoti2222 в Из Антония Великого (по Добротольбию):

"Ум все видит, даже то, что на небе, и ничто не помрачает его, кроме одного греха. Для чистого же ничего нет неудобопонятного, как для слова его, – неизреченного".

пс выходит главная причина косноязычия - грех. Кстати, вспомним Цицероново определение оратора: "добродетельный человек, хорошо говорящий". Ср. с Горациевым: "Чтобы стать хорошим поэтом читай сократические диалоги".

Антоний же о вере (лучше определения, пожалуй, и не встречал): "Вера есть свободное убеждение души в том, что возвещается от Бога".

_____________

Моисей и Демосфен, Хлебников и Витгенштейн были косноязычны - так что же, они самые великие грешники?

Павлин-фонтан

«peacock_fontanus» на Яндекс.Фотках

Этот пестрый павлин,
льющий из горла время -
пусть ни капли
не попадет в твою чашу,
пусть она будет пуста и полна света.

Аркадий Драгомощенко

Оригинал взят у skushny в <b>Аркадий Драгомощенко R.I.P.</b>

          

* * *

описание следует за описанием
ничто не кончается –
день следует параллельно птице
капля скатывается по скорлупе зноя
корни вытягиваются в стволы
созвездия пьют тяжелую ночь
                                    из неподвижных ветвей
добавить: иглы зрачков
пронизывают пелену описания
                        и пропадают в пыли



* * *

В ранней юности столь поспешно-пылко,
словно охвачена сладчайшим ужасом
двигалась твоя речь. Обрыв наследовал у обрыва
                                    власть изначального слова,
                                                                        - сколь же невразумительна, -
точно, запутываясь, прекращалось биенье.
Сколько раз доводилось тебя осязать,
как если бы по камням бежал
через поток некий (сон наступал безболезненно,
не сулил встреч, был просторен, будто ребенок
высоколоб, и его окна мерно жужжали,
под стать крыльям ветряных мельниц
                                                                  на рыжих склонах).
Драгоценным приношением мира
                                                            летала над шляхом солома.
Требовалось одно - равновесие в беге,
словно в стекле - плавание. Однако теперь
понимание заключено в отличном.

Прозрачное столпотворение осени.
Ставить ногу, ощупывая в уме каждый шаг
в последовательности продвижения
                                                                очевидно бесцельного.



* * *

Жестом, оплавленным в исчисление от обратного,
усилием, размыкающим губы: происхождение простоты.
Белыми чертежами - чернила тают, точно
камней говор, когда склоны близки дыханию.

Никогда больше волосы так не взметнутся и не опадут
узко, перебираемы молчанием вовне.
                                                            Бузины цветенье.
Слепки света в озерах обретают твердость изгнания.

Извлечение разума из всплеска пены, мены паденья на
линию, движением опьяненную в оба конца. Каждая
воздуху лжет, наледью соли облагая владения влаги.
Помнится, как превращались мы в то,
что напоминает теперь нас, не тронутых превращением.

Безлюдны отделения почты - деньги спят, стоя у стен,
словно в эллинге весла. С разных сторон вились сообщения,
окислы и кристаллы, в чьих вогнутых зеркалах отражались
сквозняки и воздушные змеи, стоявшие флагами битв
столь же немых, сколь и тесных над пустыми холмами,
                                                на которых росли кукуруза и Бог.
И она звенела податливо,
точно шла непомерной волной из обморочного обода окон,
в собственном определяя иное и только.
Какие образы продолжают роенье? В глазах трава,
как дожди, меняющие направление сил,
и чрезмерная тяжесть птицы в пристальном переломе
ежемгновенного изменения над песчаной мелью,
не предполагающая в этом периоде речи,
впотьмах струится, иной завязью проходя в ожидание,
иным усилием, размыкающим исписанный беспорядок.

Даже предвосхищение завершения.
Но - потом, позже о лунах и лунных тенях.
О камнях строгих и острых на сломах.

* * *

Разные бывают landscapes, разные визы,
Телефонные звонки, коса флюгера –
Волос плетение, и все сзади. Либо лезвие.
А у тебя все впереди и между.
Не давай мне денег, а если
Любишь – принеси полотенце
В пробитый душ, склянку не-яду,
И не беспокойся, не тревожь понапрасну
Ни меня, ни соседей –
Не видать тебе следов пурпурных
На санитарных откосах фаянса
На сахарных склонах храма.
А если бессмертен я,
То и твое приближение меркнет
На зеркале бритвы, взошедшей в тумане
Дыхания. Не бритва вовсе,
А просто вода полыньи под ногами.



* * *

Опустив руки на мокрые плечи шиповника:
незачем крови танцевать под кожей.
Время татуировок, календарей мстительных,
средоточия туши, строфы полой,
словно стрекозы пепла; путь к Иову – откуда-то.
Любопытна движенья ноша, как тропа одолений,
чрезмерности или тяга к инверсии; обрывая
(строке подобно) тварей дыхание во вратах осенних.
Шум прохладен у вечерних порогов.

Белым затянут остов ветви.
Дрожь всегда несносна двоением,
"тогда", "дымом", праздною мыслью. Об эту пору, –
отрекаясь изнуренья плодов (порой полногласия),
(они изучают неуязвимых чисел переделы царств)
как если б в стволе отворился зародыш пустыни, –
от буквы взыскуют ясность листа, направления;
те, кто вместе, где ни право, ни лево; те,
                          кто ни суммой, а пара слогов открытых.

Тебя в любистке купали. Пар стоял над корытом
и космы свисали, между их ног ужас и скука, но
разве оттуда ветвишься лозою? Прекрасны они.
Могущественны. "Лучше пойду я рыбу удить с
другом". Но к кому? Но собери в горсть траву,
пробуй на зуб, не забудь телефон. Пусть она снимет
все, как и те, кто жаждет единственной капли.
Каждый остров меркнет в печали обвода.
Как обучая ресницу вести, опережающей гибель, –
когда демоны, будто стеклянные банки
раскалывались при переходе
из вселенной в вселенную, храня сходство
                            друг с другом, как влажную рану мести.

Окно и пейзаж.
Разве не так друг от друга отводим руки?
Потом, когда надо. Как детскую марлю от ссадин
сухих и виденья валькирий на голое тело
                                                в поликлинике за углом?
Вишня, осколок угля в зенице. Видишь: все за окном.
Бог либо песчаная лошадь в тетради? За Богом? –
Разрушение зрения. И, под стать акробату в зените,
покрывалось испариной время, и сны
стали чаще являться, знаменуя камни в летящем
распаде. А жилы железа наливались
радугой трупов... Так порою всем снится:
плывешь в реке светоносной и,
вливаясь в суженье зерна или в устье, или к виску
твоих губ восходит затменье – ну, скажи:
                                            да, я это знаю, так было...

"знание – это как дети, которым мы умиляемся,
зная, что дети мертвы и не вода они,
даже не грифель, и не любовь в – мокрых
ветках шиповника,

кусты которого каждое утро на пути в торговые ряды,
где найти множество удивительных, а в итоге одинако-
вых вещей. Ножи за 10 рублей. Ботинки непромокаемые
за 90 рублей. Газеты (если поспешить) разные, цена поч-
ти такая же. Шум электрички ничего не стоит. Книги –
любые. Что-то еще, не помню".



* * *

He следует особенно доверять поэтам в том,
что, в отличие от людей, птицы бессмертны.
Что, дескать, мы почти не находим их тел
после того, как из воздуха они переходят
в тусклые листья и ниже,
                                          к зернистым мгновениям
нефти, слюде, где, отражаясь
стократно в ступенях огня,
плазмой стекают в разрывы зеркал,
хотя тут-то и западня для ума... их вроде нет вовсе;
поскольку – откуда лучится это отсутствие? Оно
как излучение пылающих ангелов в слепоте.
Как горошина над расщепленным на "три" стебле, –
но где они были? Три? Почему они
где-то витают там, где им ставят вино, хлеб, мясо,
успешные книги, – почему их не было "там"?
Я не знаю... ангелов, что это... которые не... которое
превращается в ночь, словно время назад, когда
попадает в зрачок, и ты находишь, что найден ты
мертвым в москве, один, никого, слякоть в то время,
ни записной книжки, ни телефона; кто звонил тебе и
ты не слышал? там, где мы говорили, но ни единой
нити к черешне... Это о птицах.
Которые, если верить поэтам, – бессмертны.
Чему никто не поверит.

Akseli Kajanto

* * *

Теперь очевидно: великолепные птицы океана,
на голубоватых веках вылепленного вина́,
когда залегает в коврах снов,
расшитых codium fragile, подсказывая
терракотовые очертания и́звести.
Такие, как если думая о тебе, или же когда письмо,
затмевая себя, обнаруживает число (не дату)
вне признания, без единой буквы,
однако и подпись прогорает беспечно
в сумерках радужной оболочки.

Теперь очевидно: глаза́ к дорогам, ведущим
в глубины глины. В створы пальцев,
где брезжит начало вещи наощупь,
отнюдь не рот о ней после, знающий,
сколь плотен ветер, вскипая напрасной листвой
по ступеням озёр, но что же лучше?
Впрочем, так и не удалось пересечь океан,
воспетый Лотреамоном как то,
что дано сверх меры, словно оставить на завтра...
Неужели это как обернуться,
чтобы индиго и йод неудержимо хлынули,
сведя голос в горло побега?

Теперь очевидно: тысячекрат повторённый,
а потому незримо цветущий стебель
арктической стужи, рассекающий время
на светлую сторону дома,
обочину, тополь и ржавчину, но и ветвь,
осенившую падаль за поворотом.

Теперь очевидно: никакого сходства ни с чем.
Отпусти песок из руки, как птицу отпусти,
пересохшую в пеньи.
Бесполезно выказывать сожаление,
но разве милосердие не сокрушает?
До рези в глазах. Чтобы воскликнуть:
"также нашло своё отражение".
Какая ртуть подоплёкой? Какая река протекает
в молекулах зеркала? Никакой нет реки.

Теперь очевидно. Но сезоны дождей, тьмы
полнят днями себя же в неуклонном "теперь
становится ясно, что длительность
не взращивает ничего", и —
"какое мне дело до скорости света", и —
смерть приходит как к "критянам лжецам",
так и к тем, кто: "всё становится ясно"...

и будто к безвестности уносит надземный поток.
Рамы пусты, разрывают привязь воздушные змеи,
невзрачен, скуп звук. Между буквами на листе
воображение стремится к себе, затмевая себя
началом вещей, которые были пусты и будут такими.



* * *

Я любил тебя, потому что
тебе серебро было тяжелей воды,
я любил воду в твоих руках,
думая, что, если тебя пролью,
серебро станет чернее.

Я любил тебя, потому что мир,
в который вошёл и где
ты случайно нашла меня,
оказался другим, а ты осталась одна,
как если б смотреть в одну точку,
слушая, как зерно воды позади
вскипает инеем по краям,
а дети кричат в гулких домах
без окон, дверных рам, отражаясь
в ступенчатых зеркалах потолков,
размахивая цветными платками.

Я любил тебя за то, что
твоё лицо, скользившее на дне
всех, истаявших друг в друге, лиц,
учило мерцанью зрачок,
чтобы мгновения, когда в нём его нет,
попадали за такт дыхания,
в котором свет и тень вились,
словно две весёлые рыбы.

Я любил тебя даже за то,
что мой мозг смог вылепить из ничего
фразу, которой начал, — и она
постепенно выходит в область
противительного союза "но", доходя
до последней отмели заикания
в разбитой птицей ряби "недавно",
в котором ни очертаний, ни дна.



В стае семян

Устанавливая преграды, ветер преобразует таянье вещества
в остаточное значенье. Звук затопляет впадины ожидания.
Оно мгновенно, повторяемо неустанно, как монисто в пальцах.
Ночью им снятся ожоги на коже, словно мерцание шаровых молний.
Изымая из осязания, переносим в шёпот: звучанье пронизано
утратой эха. Воспоминанье расплетено в окрестностях предложения.
Так соскальзывают дни, один за другим, вслаиваясь в проекции,
а следующее перечисление соединяет потоком низшую душу с высшей —
“сверкающие чешуёй приближения, затем изменения мысли,
преломляющей углы речи, — как над расколотым ртом
скорлупу раскалённую мака, — удвоенную уступами искривлений”
(каковы они? как выглядят? напоминают ли знакомые вещи? —
сколь ненужно ни тому, кто спрашивает, ни тому, кто уже не ответит,
заплатит, заворожён болью, в разорванном по амальгаме зеркалом,
сколько ни входи, ни разу не выйдешь: в нём, как пустота в клетке,
вернее, луч в линзе, где силы не вне, но внутрь света,
до того момента, когда телесность достигает плотности,
в которой свет забывает о тени, избавляется от “конца”, “начала” —
вот тогда тебя, считай, нету, ты умер.
С лёгкостью проходишь средостения дней, ныряешь в ушко иглы,
(это как с “девы” лететь в симеизе) руками попутно машешь
тем, кого любил и кто с непонятной скоростью
скатывается с глаза долой, и слух нарастает,
и вместе с этим сознание теряет пределы (а что, оно без пределов?) —
оборачиваться не стоит, чтобы увидеть,
как встаёт звезда, не нашедшая пристанища в алфавите,
но водившая рукой когда-то по её руке, а теперь на её высоте,
где преграды преобразуются в горение вещества, распад воздуха
на элементы и горло, которое случается, словно прозрение форм,
стягом сухих семян, развёрнутых ветру в лоб.

          

Евгения Изварина

Оригинал взят у evizvarina в post

* * *
Электричество, трение янтаря
о золотое руно звёзд…

          Белую высоту беря,
          в небо падает чёрный дрозд.

          Дальнейшее – лишь пересказ
          сновидения взаймы:

          он там исчез, где янтарный глаз
          ещё светился сквозь ситец тьмы.

          По кормушкам – пшено, сухари, миндаль...
          Нас отстреливают за разбой…

Воздух исчезновенья! дай,
расколов янтарь, подышать - тобой.