* * *

"Мне снилась пустыня,
а ей, в свою очередь, снился сон –
хачкары, отправленные в изгнанье,

стояли рядами вдоль
железнодорожных путей –
каменные, деревянные, без предела,

миля за милей – и горы с солончаками
хранили их сон..." – "На самом деле там нет
ни поклонных крестов на горах, ни засоленных птиц,

зато в пустыне Паран у каждой горы
облик-прообраз сфинксов, изваянных позже в Египте.
впрочем --- "

и тут внезапно окрасилась
белая рубаха из Табхи, с рыбами и хлебами –
не кровью, а брызнувшим персиком и соком

спелой малины. Продлись, изгнанье.

21-23.7.12 Москва

АНДРЕЙ ТАВРОВ

Оригинал взят у russgulliver в СТИХИ АНДРЕЯ ТАВРОВА В "НОВОМ МИРЕ"

Опубликовано в журнале:
«Новый Мир» 2012, №6

АНДРЕЙ ТАВРОВ

Охапка света

стихи

Андрей Тавров родился в 1948 году в Ростове-на-Дону. Окончил филологический факультет МГУ. Автор двенадцати поэтических книг, продолжающих и углубляющих поэтику метареализма, двух романов, эссеистических “Писем о поэзии” (2011) и нескольких книг сказок для детей. Главный редактор поэтической серии издательского проекта “Русский Гулливер”, главный редактор журнала “Гвидеон”. Работает на “Радио России”. Живет в Москве. В “Новом мире” публикуется впервые.


Конь

Копыта оторвать от дола, словно грушу
пересадить на холм, и облака в глазах
плывут, как два кита, и их снести на сушу
ты хочешь храпом в брызгах и слезах.

Ты скатан, как шинель, как гуталин, подробно
ты вылепил в башмак рассыпчатый галоп.
Кто штангу рвет в тебе так медленно и злобно,
что гнет в коленях бег и наливает лоб.

И я забыл, зачем ты так рассыпчат
и как назвать слепую букву рта,
кто почву отворял, кто деву в глине ищет,
кто кровь у розы брал и как она тверда.

Уже не поднимается копыто —
а яблоко растет из пустоты.
Есть вдох и тишина и снова выдох,
и свет как бомж встает из борозды.


Снегири

(Патмос-3)

Вот красный зверь из моря вышел,
молодой, да увалистый, да задорный,
лает на всех, да рычит, да свищет —
и шкура с людей тотчас заживо сходит.
О десяти рогах зверь тот, космос небывалый.

А над Невой — сады, да платьице белое, тонкое,
да поцелуй звенит как серебряная монетка,
комиссар Авров лежит на Марсовом поле,
а из сердца его не корни растут — вечное пламя,
и извозчик Веру Холодную везет с кокаином.

Идет Зверь, несет на себе тонкую гимназистку,
а дракон снимает хвостом треть солнц с синего неба,
Данте в гробу блестит злой готовальней,
империя крепнет и рушится, у Алянского обыск.
А гимназистка юна, неподкупна.

Первый муж, когда руку просил, обещал, как отказ, застрелиться,
а второй сам стрелял ненавистных людей в подвалах,
а Зверь все идет, все песни про себя шепчет
итальянские, русские да немецкие,
а звезды все валятся с неба, и Солнце как власяница.

Господи наш Христе, когда ж придешь на защиту,
чтоб белело то платьице по садам, не уставало,
чтобы дети играли снегом, а речка — солнцем
и поцелуй звенел не как револьвер — как монетка?
А Зверь идет да небо хулит, улыбчатый.

Мы две куклы, Господи, Петрушка да Коломбина,
что мы можем, Господи, против того Зверя? —
стоим обнявшись догола на ветру морозном,
слышим выстрелы, а хозяина вчера убили,
вот мы и храним свой страх в общем одном дыханье.

Сходит на наше дыханье город Алатырь с неба,
а в нем матросы уже не стреляют в подвалах,
в нем Александр-Блок-Соловьиный-сад да башня
с часами и кукушка — вещая птица.
И сады шумят и лягушки.

Коломбина да Петрушка в тех садах с жирафой играют,
гимназистка со львом разговаривает, не пошла замуж,
и, если зажмурить глаза, как листву, сильно,
то видно, что не было истории вовсе, кортесов-марсельез-бескозырок,
а если вполсилы, то опять разглядеть можно.

Господи, русский бог, Христос-Николай-Путята,
пусть бы этот Алатырь-город повисел бы еще, поцвел бы.
Ах ты, зверь, супермаркет, макдоналдс, гуччи,
смотри, вот из гроба Ангел встает как липа,
если хочешь, говорит, выбери меня, липу.

Если хочешь, говорит, замкну кровь, уже не прольется,
не спалит никого озеро огненное да злое,
сделаю это за ту гимназистку, за всех, кто от боли плакал,
и за двух кукол — Коломбину с Петрушкой.
Если хочешь, говорит, выбери меня, липу.

А над рекой Сеной-Москвой все сады, да трубы,
да храмы, да острова, да змей-горынычи, да витрины,
пежо бегут, башня вокруг смотрит,
из ноги комиссара Нотр-Дам растет да бульвары,
на другой ладони гимназистка стоит, плачет.

Выбирали кровь и огонь, не выбрали липу,
выбирали пежо, да вольво, да Красную площадь с огнями,
выбирали петлю, да флакон шанели, да пулю.
А липа растет одна на острове белом,
а под ней Исайя-пророк, как хлеб, ест свои слезы.

Снегири мои, снегири, что над снежком кружите?
Что, родные мои, чирикаете да скулите?
Зачем, голубы, вы сюда опять прилетели,
или вместо Жар-птицы гореть хотите в России,
неказистые птички с громом смертельным в сердце?


***
Гребок совьется раковиной белой
и встанет, будет ждать, хоть и ушла галера.

И свист, что птица вынула из горла,
застыл, как оловянный воин с саблей,
и ждет, когда она вернется.

Улисс ушел, а человечье тело
стоит, словно хлопок,
                  как светоносный отпечаток иль юла.
Стоит, не распадаясь.

 
 

( Read more... )

 

Японский словарь

Японский словарь
(посвящается миссионерам в стране Нихон ХVI-XVII вв.)

Мы обезумели – слова беря, слова,
Мы обеззубели – кусаючи слова,
И мы озвучили слова,, слова, слова,
Да так, что напрочь отвалилась голова

У тех, кто дерево рубил, ища корней,
У тех, кто молча созерцаючи, глядел
На неусыпно-переспелые плоды
И их надкусывая, косточкой плевал

До самых дальних, до последних островов
Где речь неслышна и настойчива, как змей
Где то и дело пробуждается вулкан –
С подводной дрожью пожирающий слова.

24.7.12 Москва