Ночь каллиграфов

Оригинал взят у uchitelj в Турецкая каллиграфия

Оригинал взят у vita_colorata в Турецкая каллиграфия

Выставка, которая была в боковом нефе Айя-Софии. Работы довольно большие, но издали их не так интересно разглядывать, как вблизи. Близко видны точность и затейливость рисунков.




( узоры... )

Верхняя Галилея, Голанские высоты и гора Хермон

Оригинал взят у father_ingwar в Верхняя Галилея, Голанские высоты и гора Хермон

Это не Тибет и не Гималаи, это Израиль...

Давно-давно созревало желание проехать весь Израиль вдоль с севера на юг (с юга на север), благо и шоссе даже проложено - №90, от самого северного поселка Метула до южных морей, до Эйлата, и всего-то 500 с чем-то километров. Но пока не получилось проехать целиком за один раз, едем частями...

Вот на это путешествие решили прибавить к существующему счету еще Голанские высоты и гору Хермон - самую высокую гору в Израиле. Зимой тут даже лежит снег и до апреля народ катается на лыжах.

Дальше - несколько фото и немного пояснительного текста.
( Далее даже инстаграммы - будьте осторожны! )

Христианский гимн из Оксиринха

Для olshananaeva 

* * *

Мы склоняемся к анархии,
Луговые мотыльки.
Мы – наследники монархии
В центре каменной доски.

Пьем нектар высокогория,
Воду пьем из мятных слов,
Ждём – исчезнет, словно Мория,
Тень у солнечных часов,

И тогда взлетим из лона мы -
Ослепительное «ЗА!» -
Махаоно-аполлонами,
И на крылышках – глаза.

Ремизов. Из "Крестовых сестёр"

Вспоминая Турий Рог и Сосну Гору, Акумовна нет-нет да и заметит и такое турийрогское и сосногорское, что, кажется, и в голову не придет на Бурковом дворе.

— Теперь,— скажет,— рожь уж готова, слава богу!— и перекрестится: — Дождь не хорошо.

Вера привыкла к Маракулину и не дичилась больше, и он привык к ней и хорошо было, когда она входила в комнату:

впереди Акумовна с самоваром, а за нею Вера с полоскательной чашкой.

«Из полоскательной чашки на том свете дьяволы дьяволов и грешников причащают!» — вспомнилось как-то Маракулину видение Акумовны из ее хождения по мукам, и он впервые с отъезда Верочки улыбнулся.

И Вера, словно прочтя его мысли, ответила ему.

И он долго видел ее улыбку полудетскую, полудевичью.

И как пусто показалось, когда Вера, найдя себе место, перебралась из кухни от Акумовны тут же на Бурковом дворе на четвертый этаж во флигель — так назывался черный конец дома к Бельгийскому заводу.

Акумовна частенько пропадать стала: наведывалась к своей чудотворной — к огоньку своему, к Вере своей, учила ее, должно быть, и чистоту наводить и морить березовые дрова, что-нибудь такое.

И Маракулин оставался совсем один, пусто ему показалось.

Какой-то жилец из флигеля такую взял повадку: как вечер, высунется из окна лицом к Маракулину, смотрит и свистит. И то, что он глаз с него не спускал, а Маракулин уверился, что это так, и то, что свист не прекращается, все это доводило его до бешенства и волей-неволей приходилось закрывать занавеску и сидеть в духоте.

И пусто было, и душила злость.

И по утрам, читая газеты, с каким-то нетерпением искал он и, находя, радовался — злорадствовал всяким убийствам, пожарам, катастрофам, наводнениям, ливням, землетрясениям, веря в злорадстве своем, что страхом можно взять человека, устрашить человека, вывернуть как-то мозги его и душу, и тогда прекратится вечерний самодовольный, наглый свист над ухом.

А на новом Верином месте дело, должно быть, неладно шло, что-нибудь случилось: не оборонить, должно быть, Веру от шатунов да и за ней самой не усмотришь, бес-стыжая.

Прерывая гаданье и заговаривая о Вере, со слезами говорила Акумовна:

— Я к государю пойду: как помирать, руки так — и все расскажу.

— Не допустят, Акумовна.

— Нагишом пойду, нагая: как помирать, руки так — и все расскажу.

— И нагишом не допустят.

Но она стояла на своем, она верила, только государь заступится, не пропадет девчонка, и долго стояла на своем и вдруг примолкала, смирялась.

И Маракулину слышалось, как шептала она свое конечное, свое отходное — кару и награду делам:

— Обвиноватить никого нельзя.

— Да кто ж виноват-то, Акумовна?

— Я черный человек, я ничего не знаю,— отвечала Акумовна, и улыбаясь и поглядывая как-то по-юродивому, из стороны.

Лето тянулось нескончаемо, томяще, однообразно. Только и ждал Маракулин праздников: все-таки праздники.