В Уэно

[hoddion]

Священную рощу Уэно называл
своей "доброй советницей"
архиепископ Николай Касаткин -
там приходили ему на ум многие
разгоняющие горечь его бытия в Японии
благие мысли и озаренья.
Оно и понятно - сто с лишним лет назад
в Уэно бродили олени, бегали лисы
(белые или золотистые, с черной мордашкой),
среди сакур, кленов-момиджи и криптомерий
прятались, как дети, синтоистские божницы,
и лишь с западного краю
подбирались к опушкам священного леса
лаборатории Токийского университета.
В сентябре, после  Осеннего равноденствия,
называемого Хиган - в Уэно в буднишный день
немноголюдно. На сакурах - знаменитые вОроны,
издалека на орлов похожие,
зорко рассматривают прохожих
и проникают в самую душу.
Моя спутница содрогается:
"Как хорошо, что сейчас осень!
Весной, в праздник любования Цветеньем Сакуры,
тут не пройдешь - все выпивают, орут песни под гитару,
магнитофоны на полную мощность..."
Долго с ней смотрим в туннель
из множества врат-тории,
свет в конце -
словно из другого космоса
иная звезда. Да и всё иное.
Где-то вдали под французскую музыку
вытанцовывает японский Полишинель.
Нам предлагают сняться, но нам этого на дух не надо...
Мы расстаемся. Подруга убегает в Васэда,
а я целый день созерцаю нравы.
Вокруг меня - нищие из Уэно,
похожие кто на бурлака из Репинских зарисовок,
кто на тибетца, кто на благочинного (не вру!) из Донского.
Со мной - фотоаппарат, вода с сывороткой
(с первых минут в Япан-стране полюбил сей напиток)
и вдобавок иконка Серафима Саровского.
Вижу влюбленных,
выпивающих  тихо в сторонке
под конной статуей какого-то генерала
(камень серого цвета, зелень листвы с празолотцем) -
вижу индианку с филиппинкой, дивных пери,
идущих как бы по воздуху
из музеев восточных-западно-азиатских -
и голубей, бродящих стадами в поисках подачек.
Чуть что - взлетают, чуть не раня крыльями тех, кто им подал!
Какая-то милая дама подкидывает вверх свою туфлю -
и голуби врассыпную...
Она ждет друга, он наконец приходит.
А несметных воронов приехал покормить ровно в полдень
таинственный человек на самодельном веломобиле о семи колесах.
Вороны его узнали.
И брали мясо
из его рук,
а двое
сели с ним рядом -
спереди и сзади,
и он кормил своих любимцев долго-долго.
Проезжали панк-семьи на многочисленных колясках.
И еще многие люди пробегали, проезжали, пролетали.
И каждое третье лицо мне казалось знакомым.
А затем - наконец-то! -  моя подруга вернулась:
"Опоздала на два часа! Человек бросился под поезд...
Отключили свет, отключили воздух, его доставали из проема.
Он остался жив. Ему повезло. Мы сидели где-то час целый
в полной тьме".  Я удивился её спокойствию.
И мне вспомнился Рене Шар (я тут же сказал ей об этом):
"Чтобы я мог родиться, целый поезд был должен пройти над моей колыбелью"...