* * *

Aug. 1st, 2014 07:07 pm
hoddion: (Default)
Поэзия – как дом и дым,
как наболевший солнца свет,
как откровение воды
и слишком ярый Диомед –

или замедленный Самсон,
фонтаном львовым вбит в Подол;
а ночью – старец Серафим,
прохладный камень, звёздный стол.

1.08.14
hoddion: (Default)
Умозрение и вера
Говорят душе равно:
Небо звездное — пещера,
Матерь Божия оно.

Горних стран потребна мера,
Недр земных измерить дно.
Говорят душе равно
Умозрение и вера:
Вифлеемская пещера,
Новый гроб в скале — одно.

Скуй последнее звено:
Как небес ночная сфера,
Темен склеп, где спит зерно.
И в душе твоей темно,
И душа твоя — пещера.

(Вячеслав Иванов)
hoddion: (Default)

Посмотреть на Яндекс.Фотках

Лисицы и жуки в лесу,
понятие на небе высоком,-
подойди Бог и спроси лису -
что лиса от утра до вечера далеко?
от слова разумеется до слова цветок
большое ли расстояние пробежит поток?
Ответит лиса на вопросы Бога:
это все исчезающая дорога.

(Александр Введенский)
hoddion: (Default)


Ты пламени хоть раз касался ли рукой?
Пойми, что боль твоя хранит его покой.

Быть может, в этот миг меняет лик природа,
И обитает ночь близ утра в час восхода

(Абу-ль Аля Аль-Маарри "Лузумийят"
в переводе Арсения Тарковского)
hoddion: (Default)
"...Светлая радость ведения цветет в воздухе проселка,
меняющемся вместе с временами года, радость ведения, на первый
взгляд нередко кажущаяся мрачноватой. Это светлое ведение
требует особой струнки. Кому она не дана, тому она навеки
чужда. Кому она дана, у тех она от проселка. На пути, каким
бежит проселок, встречаются зимняя буря и день урожая,
соседствуют будоражащее пробуждение весны и невозмутимое
умирание осени и видны друг другу игры детства и умудренная
старость. Однако в едином слитном созвучии, эхо которого
проселок неслышно и немо разносит повсюду, куда только заходит
его тропа, все приобщается к радости.
Радость ведения - врата, ведущие к вечному. Их створ
укреплен на петлях, некогда выкованных из загадок здешнего
бытия кузнецом-ведуном.
Дойдя до Энрида, проселок поворачивает назад к воротам
дворцового сада. Узенькая лента пути, одолев последний холм,
полого спускается к самой городской стене. Едва белеет полоска
дороги в свете мерцающих звезд. Над дворцом высится башня
церкви Св. Мартина. В ночной тьме медленно, как бы запаздывая,
раздаются одиннадцать ударов. Старинный колокол, от веревок
которого горели когда-то ладони мальчика, вздрагивает под
ударами молота, лик которого, угрюмый и потешный, не забудет
никто.
С последним ударом колокола еще тише тишина. Она достигает
до тех, кто безвременно принесен в жертву в двух мировых
войнах. Простое теперь еще проще прежнего. Извечно то же самое
настораживает и погружает в покой. Утешительный зов проселочной
дороги отчетливо внятен. Говорит ли то душа? Или мир? Или Бог?
И все говорит об отказе, что вводит в одно и то же. Отказ
не отнимает. Отказ одаривает. Одаривает неисчерпаемой силой
простоты. Проникновенный зов поселяет в длинной цепи истока".

1949

(Перевод А. Михайлова)
hoddion: (Default)
ПЯТАЯ ЭЛЕГИЯ

Я никогда не упрекал
ни яблоки за то, что они яблоки,
ни листья за то, что они листья,
ни тени за то,что они тени,
ни птиц за то, что они птицы.
Но тени, птицы, яблоки и листья
вдруг разом ополчились на меня.
И вот я приведен на суд
в судебный зал, округлый и воздушный,
прохладный и прозрачный,
где судят листья, тени, яблоки и птицы.
Я осужден за равнодушье,
за суетность, невежество и лень.
Все прегрешенья изложены на птичьем языке,
и почерк бисерный, как будто россыпь зерен,
акт обвинительный заполнил.
Вот я приговорен к холодному, глухому покаянью.
Стою я с обнаженной головой, расшифровать пытаясь:
к чему же присудили
меня за равнодушье ко всему…
Я ничего расшифровать не в силах,
и это полное бессилье
и злит меня,
и осуждает на бесконечное терпенье,
на то, чтобы стремиться
вникать настолько в суть понятий,
чтобы они приобретали форму
и птиц,
и яблок,
листьев
и теней.

(Перевод Мирославы Метляевой)
hoddion: (Default)
«Я вызову любое из столетий,
Войду в него и дом построю в нем» -
Ну так давай, бери топор и строй! – говорит Фёдор Васильев. - Строй, как Сергий Радонежский.

Приглядимся: что там у Арсения? Что? «Я вызову любое из столетий, возьму топор и тд.» ? Нет. Тут совсем иное. Тут Хайдеггеровское: «Язык есть дом бытия. В доме бытия обитает человек».
Иными словами, «Жизнь, жизнь» не про топор и даже не про «Троицу» Рублева.
Ни «Троица», ни преподобный Сергий неповторимы, невозможны еще раз, ибо, стоит сейчас поселиться кому-нибудь в одиночестве на горе и начать САМОМУ строить свой скит, как прилетит полиция на вертолете, и от новоявленного подвижника останется разве что фотка в интернете. «Ибо всё в конечном счёте существует для того, чтобы быть сфотографированным». У Тарковского поэт – это сверхсознание. Поэт – кудесник: он поднимает руку, и все века срастаются в одно, кровь его течет сквозь хребет вечности, на свете смерти нет, но есть покой и воля, время измерено и пронзено насквозь, бессмертны все, бессмертно всё – ни Троица, ни Сергий при этом НЕПОВТОРИМЫ и НИКОГДА больше не вернутся; разве что поэт измолвит слово – и каждый век будет воссоздан богами по его слову. В этом словомирии равномощным и равноценным признавалось только кино, делаемое Тарковким-младшим и еще тремя-четырьмя гениями. Все остальные искусства считались «не дотягивающими до истины» - в лучшем случае матерьялом для кино-мифо-поэтического воссоздания бытия. Слово – Бог. Поэт – маг, и лишь по его слову воскреснет мир.
И вдруг произошло крушение. Вмиг, почти сразу. Событие, как верно заметил Хайдеггер, всегда опережает осмысление. Раскрылось пространство, где возможны и «Троица», и Сергий – не копии, не подражания аскетическим подвигам, не стилизация, а прямое и ясное высказывание. Образ в пространстве, которое – не пустота, жаждущая, когда ее заговорят словом, а живая плоть мира. Да оно и было всегда раскрыто, это пространство, просто на какое-то время все слишком поверили «поэтам-магам» и режиссерам.
hoddion: (Default)
Сколь пред небом не юли,
Листопад не знает пут, –
Свет, идущий от земли,
Беспокоится, как ртуть.

Коль пред небом не лукавь, –
Чуждый, золотом куртин,
Свет, лежащий на руках,
Невесомей паутин.

Посему – един аршин! –
Осень – птичии права –
От корней и до вершин
Обжигает дерева.

Ничего не говори…
Подставляй скорей ладонь…
Лист сгорает изнутри.
Как же холоден огонь!

Вот здесь [livejournal.com profile] ivannikov_ru 
hoddion: (Default)

"Пробыв в городе часа с два, я возвратился в лагерь: сераскир и четверо пашей, взятые в плен, находились уже тут. Один из пашей, сухощавый старичок, ужасный хлопотун, с живостию говорил нашим генералам. Увидев меня во фраке, он спросил, кто я таков. Пущин дал мне титул поэта. Паша сложил руки на грудь и поклонился мне, сказав через переводчика: «Благословен час, когда встречаем поэта. Поэт брат дервишу. Он не имеет ни отечества, ни благ земных; и между тем как мы, бедные, заботимся о славе, о власти, о сокровищах, он стоит наравне с властелинами земли и ему поклоняются».

Восточное приветствие паши всем нам очень полюбилось. Я пошел взглянуть на сераскира. При входе в его палатку встретил я его любимого пажа, черноглазого мальчика лет четырнадцати, в богатой арнаутской одежде. Сераскир, седой старик, наружности самой обыкновенной, сидел в глубоком унынии. Около него была толпа наших офицеров. Выходя из его палатки, увидел я молодого человека, полунагого, в бараньей шапке, с дубиною в руке и с мехом (outre) за плечами. Он кричал во все горло. Мне сказали, что это был брат мой, дервиш, пришедший приветствовать победителей. Его насилу отогнали".

 

(А.С.Пушкин. Путешествие в Арзрум)

hoddion: (Default)
СИНЯЯ ПЕСНЯ

Есть светло-синий мир воспоминаний,
Где горы в небо синее одеты,
И ноги у меня, как ноги неба,
И я стою в пустыне светло-синей
Один и одинок...
                              По лбу проходят
Светила синие, а на груди
Четыре ветра бьются в синей злобе
И с ярко-синим свистом пропадают
Неуследимо в синей пустоте.
Осаживаю синим свистом трепет
Тревожно-голубеющего сердца,
Но в трепете зыбучей высоты
От голубого головокруженья
Покачиваюсь...
                           Мирозданье снова
Переворачивается,
И снова дремлют надо мною горы,
И боги дремлют подле ног моих.

НА ДАЛЬНЕМ БЕРЕГУ

Товарищи по играм и забавам
Ведут меня на дальний берег свой:
Как Иисус, стою в тряпье кровавом,
Исхлестанный крапивой и лозой.

 - Я вам не лгал, я был у птиц в неволе,
Я никогда не забывал друзей... ---
Оправдываюсь и кричу от боли
И просыпаюсь в комнате моей.

(Перевод Арсения ТАРКОВСКОГО)
hoddion: (Default)

Посмотреть на Яндекс.Фотках

Стена разрушенного замка недалеко от Сибиу, где жил румынский гений Лучиан Блага.
"Он здесь ходил вблизи, легко и строго, Как современник бабочек и Бога".
hoddion: (Default)
...Павел Петрович завсегда
пускает лошака своего
галопом,
искры секутся
из-под копыт,
шлейф мальтийскаго плаща
развевается огненными закрылками,
и сам он,
прижавшись к вороному крупу,
пребывает в истовом экстазе
романтических бредней.
Самому мне было может лет семь,
когда вот так,
Божией милостию,
я стал
Павла Петровича оруженосцем,
верным Санчо Пансо,
а иногда -и его
двойником.
На шкуре своей испытал
и нестерпимый гнев его,
и взбалмошную ярость,
и отправляем был даже
навечно в Сибирь,
но посредине пути -
милостиво возвращаем обратно.
Русский Гамлет,
рыцарь без страха и упрёку,
и иногда, мне уже кажется,
без меня
он уже и вовсе
не смог бы существовать.
Я - его тень,
его ревнитель и -
его сопечальник.
Многим кажется комичной и его
малоростность и курносость,
и любовь к церемониям пышным,
и странный роман с Нелидовой,
но мне-то вестимо-ведомо и
благородство его сердца,
и его светлая печаль...
И какие бы не наступили
ненастны дни,
полные тоски и истомы,
мы всё одно -
и это с ним переживём...

via [livejournal.com profile] kalakazo 


hoddion: (Default)
ГЕРАКЛИТ

Ненавижу поэтов -
Гомеров, Гесиодов и Архилохов.
Многознанье уму не научит,
а иначе бы - научило
все того же Гомера с Гесиодом-трудягой,
заодно и Ксенофана с Гекатеем.
Пифагор, сын Мнесарха -
завидный вожак-надувало:
самой полноты ему мало!
Он, понавыдергав из разных мест
множество истин,
выдал пустозвонство
за собственный ум.
Учитель же толпы - Гесиод:
он не различал даже Дня и Ночи,
глаголя, что Нoчь была раньше.
А ведь они едины. И один день
равен любому
дню.
hoddion: (Default)
Имеющий очи слышать - да слышит,
имеющий уши видеть - да видит,

как в триединых Дух сокровенно дышит:
сперва в Соломоне, затем в Суламите,
и снова - в Давиде.

Очей не имеющий - скоро прозреет и снова отринет
весь мир пестровидный: довольно ему,
он ведь Господа видел.

И рук не имеющий, речью владеющий -
станет бесстыден,
и ног не имеющий, во сне пламенеющий -
в Царствие снидет.

2.3.10
hoddion: (Default)
Сэлинджер умер, и теперь его читатели и не-читатели, поверив его дочери, потирают руки:
в хижине иже во святых  Джерома Дэвида оказалось до зела исписанных листков, кои теперь
будут публиковаться год от года и содержат невиданные откровения. Да, там написано всё.
И ничего, быть может. Как в рассказе Камю "Иона, или художник за работой". Сорок лет затвора
и пустая картина, в уголке которой написано то ли solidaire, то ли solitaire, не разберёшь.
Кафка просил своих друзей сжечь всё, им написанное, кроме нескольких рассказов и новеллы
"Голодарь". А у Сэлинджера другое: "Вот, я написал, а вы теперь читайте, только меня оставьте
в покое". Так и будет. Никому нет дела до Сэлинджера. Всем хочется его творений. А его жизнь
пусть останется у него самого. Что-то в этом есть от ухода Толстого, от его надрыва.

Конечно, Сэлинджер был один из немногих, кто еще полвека назад понял, ЧТО происходит.
И уединился, скрылся, хотя и не бежал, а бегство было соблазнительно. Гленн Гулд и Бобби
Фишер сделали то же самое.

А может, действительно избушка Хэмпширского зануды отшельника набита сказочными
горько-сладкими дарами? Для всех нас? Каждый найдёт своё? Тогда мы ими обкушаемся
по полной. А то в мире стало как-то пусто и голодно, и Сэлинджер пригодится на "последние
времена". Но вряд ли.
hoddion: (Default)
Я боюсь, что ненароком
Мы напомним о жестоком.
Лучше будем, сестры, тихи,
Избегая слов шумихи.
Это верно и умно,
Надо спящего щадить.
Но сейчас уже темно,
Скоро полночь будет бить.

"Так-то так, - сказал, кто слышит, -
Посмотрите, он не дышит".
Что? Неправда! Быть не может.
Да, рот ветра не тревожит.
Грудь крепка и неподвижна,
И ее застыла кузница.
Красота лица так книжна,
Уж другого мира узница.

В глубине глаз темносиней
Тает вестник вьюги, иней,
Уронив на жизнь намеки,
Остывает краснощекий,
Белобрадый старый год.
Так печально веют тучи,
Озарив собой заход,
Обагрив гор снежных кручи.

Год - младенец, будь приветлив.
Каждый вождь в начале сметлив.
Всё обман и суета,
Эта жизнь и жизнь та.
Мы же видим: точно пар,
Подымается он к тучам
И венками легких пар
Помогает быть летучим.

Позабыв игру и песенки,
Взмахом крыл поставив лесенки,
Улетает в небеса
Года старого краса.
Мы крылом гробницу движем,
Старый дедушка малинов
И следит, в гробу недвижим,
Стрелку страшных исполинов.

То, что будет, чья вина?
Старость люди не забыли.
Но что будет впредь страна,
Где сердца давно уж были?
Новый год, смеясь, я встречу,
Встречу хладен и спокоен.
Так готов рассеять сечу
Каждый умный светлый воин.

(Велемир Хлебников)
hoddion: (Default)
* * *
Смотри, как запад разгорелся
Вечерним заревом лучей,
Восток померкнувший оделся
Холодной, сизой чешуей.
В вражде ль они между собою?
Иль солнце не одно для них
И, неподвижною средою
Деля, не съединяет их?

<начало 1838>

Profile

hoddion: (Default)
hoddion

December 2016

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18 192021222324
25262728293031

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 28th, 2017 02:41 am
Powered by Dreamwidth Studios