hoddion: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] bulatovsky в
ЧТО ГОВОРИЛ СВЯТОЙ ФРАНЦИСК ВОЛКУ,
КОГДА ДЕРЖАЛ ЕГО ЗА ЛАПУ*

Брáт волк, брáт волк! Ну и лапа! Разве в людской руке
есть так много силы - не той, что в стиснутом кулаке,

и не той, что гнет железо и шеи железом гнет,
и не той, что в бледных пальцах держит сладчайший гнет,

а такой, что тихо в самой себе лежит, как в руке
чье-то тихой, но не сильной, а знающей: всё в руке

чье-то сильной, но не тихой и знающей: слаб - умри,
и у волка на сердце камнем ляг и лежи внутри

и наружу ночью долго смотри сквозь его глаза,
как из неба долго течет на ветру звезды слеза,

а над теми, кто рядом с тобой камнем лежит, не плачь,
ты - калачик, но и тот, кто отведал вас, не палач.

________
* Fior. XX
hoddion: (Default)
Говоришь, я — загадка,
ну и что, моё счастье?
Ты — загадка другая,
но горишь ко мне страстью.
Разум мой — в цитадели
за высокой стеною,
ну и что, зато сердце —
нагишом пред тобою.
Твои мысли — потёмки,
я не рвусь в них проникнуть;
но зато твоё сердце
предо мною — как книга.
Ум не знает пределов,
сердце смерти не знает.
В твоем домике белом
жить нам, не умирая.

(перевод Ларисы Кириллиной)
hoddion: (Default)
Опустились глухие сумерки, какие бывают в здешних местах в восемь часов вечера; при остаточном свете затмения можно было читать, и оттуда, где мы находились — в двух километрах от города, можно было различить его дома. На небе — пять-шесть звезд, контур горных кряжей словно выгравирован на фоне свинцового неба. Крестьяне, опершись на рукояти кос, глядели на солнечную корону. И мы на нее смотрели, жадно, стараясь запечатлеть в памяти ее образ, чтобы при случае сказать: а как же, в 1900 году я видел его! Из светящегося кольца на неодинаковом расстоянии выбивались огненные завитки. И все мы сознавали, что наблюдаем то, что скорее всего никогда больше в нашей жизни не повторится — никогда! А поблизости ученые выпытывали у Солнца его тайны. Это длилось минуту с четвертью — минута с четвертью торжественного умиротворения.

Всего прекраснее был распад затмения. С момента, когда началось отступление темного лунного диска, стало казаться, будто окруженный лучащимся обручем шар в каком-то месте лопнул и сквозь дыру выплеснулась мощная световая струя, которая в мгновение ока высветлила шар и, изливаясь, начала пожирать края прорехи. Борьба эта длилась какие-то мгновения — завихрение радужных всплесков, и теперь глядеть на Солнце в открытую мы уже не могли. Я бросил взгляд в сторону крестьян — они снова работали, косили рожь.

Больше ничего не предвиделось, и люди стали расходиться, вид у всех был, как это бывает после тягостного ожидания, грустный и расслабленный — этакая отрешенность и вялость, свойственные не только душе, но и телу после секунды высочайшего напряжения, которую тщательно готовили и долго ждали. Время от времени кто-то снова посматривал сквозь задымленное стекло на отступление Луны, но таких было немного. Сомневаюсь, чтобы кого-нибудь занимало исчезновение тени — полное освобождение от нее Солнца. В глубине души каждый испытывал некоторое разочарование, как бы спрашивая себя после пережитого: и это все? Уникальное видение растаяло и для большинства уже никогда не повторится!

Никто теперь не замечал печаль и необычность все еще ущербного света — иная печаль одолевала нас. Разве что некоторые (только не я) приметили, что тени от деревьев напоминают павлиньи хвосты.

Именно здесь начинается моя работа, ибо в этот день я отправился наблюдать не столько затмение, сколько нарождение легенды о затмении. Кто знает, может быть, для того, чтобы создать контрлегенду?

Еще лунный диск не открыл всего Солнца, еще не завершилось затмение, а уже начала створоживаться легенда о нем, да что там — створожилась она еще загодя.

Я теперь и не знаю толком, что я видел своими глазами, а что слышал, — скоро мы вмонтируем в наше непосредственное, подлинное впечатление все, что мы о затмении читали или слышали от других наблюдателей, — не пройдет и несколько лет, как светящийся обруч покатится по нашей памяти, оплетенный разного рода реминисценциями. И я, чего доброго, начну рассказывать о покинувших пещеры летучих мышах, о перепуганных насмерть птицах, вьющихся у колокольни, о закукарекавших петухах, о цыплятах, забившихся под крыло курицы, — обо всем, чего не видел, но о чем слышал.

Кто, вспоминая, может вылущить из всех напластований простейшее подлинное ядро непосредственного впечатления? Только-только сложилось некое представление, а уж оно оплетено диковинными кружевами.

Печать более всего выпекает легенду, раздувая до невероятия ее основу, которая и нарождается в обстоятельствах легенды, подобно любому историческому событию.

Разве мы знаем, что нам дает действительность и что мы даем ей? Мы извлекаем из мира то, что помещаем в него, и помещаем в него то, что из него извлекаем, — мы часть мира. Нет ничего более неестественного, чем быть наблюдателем в отрыве от наблюдаемого, от того, что я наблюдаю также в себе самом, а не только вне самого себя.

Девственных впечатлений не было никогда — все люди так или иначе были готовы увидеть то, что им навязали, — или не видеть вовсе.

(перевод Павлв Грушко)
hoddion: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] fyol в post
Словёнок нашёлся. Он сидел там же, у реки. но как только я занёс фотоаппарат, вспорхнул и растворился в дожде. Ходил горными тропками, встретил кабана и обезьяну, примерно одного размера. Много разноцветных змей и ящерку с оранжевым телом и небесно-голубым хвостом.
К кабану и обезьяне подошёл почти вплотную, потому что обувь бесшумная. Обезьяна заметила, а кабан нет (с его стороны свинство), пришлось спугнуть. Змеи были красные, жёлтые, радужные, такого разнообразия и в зоопарке не найти:) Одна янтарная с оранжевыми полосками, толщиной с запястие и непонятной длины. Невероятное множество крабов с чёрным корпусом и алыми клешнями - прямо в лесу живут. Ага, прямо в ветках и палой листве.
Оказывается, я живу в самом центре японского язычества, то есть синтоизма. 15 минут отсюда их главная кумирня, это такая избушка, крытая соломой. А около нее священная река, к которой нельзя даже приближаться, иначе накажут. Но я-то не знал, да и сейчас не очень знаю, а река симпатичная, светлые заводи, белый песок, даром что горная. Надо плескаться. Думал, открыл неизвестный ручей, ведь ни души на многие мили. Ну и резвился себе средь форели. Может быть змеи кабаны и обезьяны непуганы ходят тоже поэтому.
hoddion: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] ostrovokvox в post
и время...
наст
сгрызает ветер имена
на
прошлой окружной
над хрустом- пясть
под коркой- пласть
срок отрывной
сквозной
hoddion: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] a_zvereva в интервью Василия Бородина "Русскому журналу"
Вышло еще осенью, но вдруг кто не видел.

"РЖ: Чувствуете ли Вы изменчивость, хрупкость, неустойчивость или неподатливость языка, когда Вы пишете, или же язык для Вас – материал письма?

В.Б.: Язык — собеседник, Великая Амёба, лучший друг, у которого, в отличие от меня, есть слух, голос, желание (то есть призвание!) что-то спеть — но которому, как свинцовые подошвы водолазу, для чего-то нужны мои персональные отчаяния, надежды, любови и трам-пам-пам. Никто никому не материал, просто два бойца.
...

Когда поэт долго-долго поэзию-вообще и поэзию-в-себе не понимает или обижает — она сама уходит; ни один из знакомых мне поэтов ни разу её сам не "прогнал", ни разу на что-то другое не менял, если она была рядом. В том-то и дело, что она не производство, а дружище и умница: хорошо бы беречь, прислушиваться, не выдавать за только-своё и ни перед кем не хвастаться.

А — не умею, всё делаю наоборот".


Беседовал Александр Марков, [livejournal.com profile] orbilius_junior

* * *

Dec. 24th, 2012 11:50 pm
hoddion: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] bulatovsky в * * *
Смотри, вот зимний Гераклит
у костерка едва живого
лежит, а костерок дымит —
огня поскребыш мирового.
Огонь становится водой,
но прежде — воздухом слезящим,
вода становится бедой,
но прежде — временем стоящим.
hoddion: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] olshananaeva в Солнцеворот
Et ipse Pileatus...


Одоление.

Солнцеворот.

Вверх - огонь от небесных поленниц.

Рев быка.

Через ноздри его -

дым и пар

духотой и золой.

Но свободен,

высок

и прославлен

сразивший его

Вифлеемец -

Тот, который везде,

и все

наполняет

Собой.


23-29 декабря 2009

* * *

Dec. 20th, 2012 02:24 am
hoddion: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] mahavam в * * *
В дверь заходит седой старик.
Он как будто из снега, сейчас растает.
- Ад - это ты сам, - говорит.
- Ад - это мы все, - говорит.
И я уже мало что понимаю.

Он закрывает глаза и отбрасывает костыль.
- Теперь меня точно нет, - говорит, - сделайте так же. -
Теперь всё равно уже мне, война или тыл.
закрывайте глаза, закрывайте окна и рты.
пусть никто не увидит, что будет дальше.

И он оседает на пол и достаёт
из кармана бумажный маленький самолёт,
держит, не отпускает.
А затем самолёт этот медленно-медленно рвёт
детскими, маленькими руками.

И обрывки бумаги падают, будто снег,
и кружат над большой страной, будто птичья стая.
- Меня нет, - говорит ребёнок, - меня больше нет. -
Лучше думайте так, потому что куда ж больней.
И лицо ладошками закрывает.

hoddion: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] osyotr в post
Техника временъ англійской промышленной революціи, при всей ея безоглядности, грубости и дымности, сохраняет — и дѣло тутъ, увѣренъ, не въ антикварной ностальгіи — послѣдній отблескъ тайны. Крышки хронометровъ еще не забывали украшать гравировкой, хирургическіе инструменты снабжали рукоятками наборнаго перламутра и хранили въ бархатныхъ ложахъ орѣховыхъ шкатулокъ, какъ дуэльные пистолеты. Да и слишкомъ хорошо еще помнили — и видѣли вокругъ — какъ это оно, когда безъ техники. Выгребная яма на дворѣ, золотарики на лошадкахъ — не даютъ совсѣмъ ужъ забыть о тайнѣ міра; забыть, что канализація, Cloaca Magna, — это не "иначе не бываетъ", а "бываетъ и иначе". И не зря железные драконы въ мірѣ Суэнвика — на паровой тягѣ; паровой котелъ — еще алхимія, борьба стихій. Колдовство, чтобы быть чудомъ, должно быть матерьяльно, фактурно, строиться изъ чугуна и мѣди. Кадуцей — штучная работа и хранится въ орѣховой шкатулкѣ, а всѣ нанороботы и техники манипулированія толпами, которыя, вродѣ, сугубо должны казаться волшебствомъ — потому какъ все само собой и ничего не замѣтно, ручки, опа, вотъ онѣ — слишкомъ нематеріальны, а потому механистичны до предѣла и нечудесны. Паровые драконы несомнѣнно бываютъ — а полимерными бываютъ лишь презервативы.

Впрочемъ, нанороботовъ тоже не бываетъ. Если что и это самое, такъ это гдѣ-нибудь работаетъ кадуцей.
hoddion: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] likushin в САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

Не знаю, кого больше ненавижу, как человека –

Гоголя или Достоевского.

Иван Бунин

5.

Прошлая главка прикончилась обещанием вернуть (в шкап) «библиотеку», из которой вынуты были к прочтению «Вечера» Гоголя, оказавшиеся вдруг для читателя Смердякова «не смешными», хотя на самом-то деле, конечно, смешны: смешны, коллизии, в которые автор погружает своих героев, смешны сами герои, смешны их поступки, слова, проделки; смешон, наконец, выставленный физически мелким (пакостником и великим волшебником) Чорт. «Ну и убирайся к черту», всерьёз сердится Фёдор Палыч на «профнепригодного» кандидата в библиотекари; «ко всему и черт с ним, по правде-то» (122; 14), заключает он характеристику своего теперь уже повара.

«Чорт» тут, прежде всего – «фигура речи», «присказка», «поговорка», но разве Чорт не есть действующее лицо у самого Достоевского и, конечно, у Гоголя; разве Гоголь вообще представим вне «чертовщины»?


Read more... )

hoddion: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] michael_udler в константы вычленять
***





(1)


что псу бродячему речей напрасных бисер,
что журавлю маньчжурскому трактат о дэ и дао,
так деревенский дурачок монахов из шанцина поучал…



(2)


безумием оспорить сто тысяч теорем,
безумием постичь сто тысяч аксиом,
безумием зовётся дао мудрых…



(3)


утраченная слитность бытия и слова,
незнающее знание проворного даоса,
тьма подневольных снов ерусалима…



(4)


что ценность жизни праздного кота,
что забытьё отважного провидца,
улитка следует великому пути…



(5)


воителю – танатосу служить,
жрецу – богов дарами услаждать,
философу – константы вычленять в текучем…




декабрь 2012

hoddion: (Default)
Ключевые слова “Дневника” — спокойствие, доверие, лето. Кто-то жалуется Рильке, что жизнь потускнела, — а тот считает светляков. “Какая же вы неблагодарная! Вот она, жизнь: шесть светляков, а то и больше. А вы от нее отворачиваетесь”. Но это доверие выросло в самостоянии и оплачено им. “Оставьте же родину. И не просто на шесть-семь недель. Оставьте ее совсем... Уезжайте, не думайте о возвращении. И идите, как идут ночью по берегу моря”. Чтобы не надеяться, что все это ненадолго, а завтра вернешься к привычному. Чтобы все, имеющееся у тебя, — образ, книга, воспоминание — были всегда рядом, а не вдали. Это — новая родина, внутри человека. “Так перестаньте жить настоящим — станьте для себя самих как бы грядущими. Вы пойдете вперед, опережая самих себя, и тогда не собьетесь с пути”. Тоскуя по себе — и удивляясь себе (…)
И Бог тоже — будущее, возможность. Он становится нищим, когда люди — думая, что этим демонстрируют любовь к нему — сжигают то, что им дорого (как во Флоренции при Савонароле). И очень богатым, когда в церковь приходят двое влюбленных. “Когда святоши говорят: “Он есть”, а отчаявшиеся ощущают: “Он был”, мастер смеется: “Он будет!”. Потому что то, что он делает, добавляется к этому будущему Богу.
И любимая: “Ты — чудо, Ты, что сделала меня таким просторным”. Часто ли хватает сил делать любимых просторнее, а не ограничивать их возле себя? Но “всякий разлад, всякое заблуждение происходят оттого, что двое ищут общее в себе, а не в вещах за собой — в свете, в ландшафте, в рождении и в смерти... Они только смешиваются друг с другом, потому что не умеют соединиться. Они держатся друг за друга, но не умеют крепко держаться на ногах...”.

(Ал.Уланов. «Флорентийский дневник» Рильке)
hoddion: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] skushny в <b>Анна Глазова (<lj user="aagg">)</b>
          



* * *
под подсолнечником
то есть, дважды под солнцем –
так мы живы

только тогда семена дозревают
когда солнце обуглит их кожуру,
твёрдой ночью от солнца укроет
и уже не молоко,
их наполнит тёмно-светлое масло.

только тогда подними мою голову к свету
и лицом словно тенью укрой.




* * *
землеройка-стервятник
роится на тусклых обломках:
она ищет и ест культурный слой

и в её светлом панцире
скользят быстрые образы

и тот кто за ними следит
из наших лиц потом
сложит почерк.



* * *
нельзя дойти до зовущего
и вернуться таким же:

в полном вращении
переворачивается
каждое расстояние.

нужно бежать
чтобы остаться на месте,

так заглушается
ветер.



* * *
вызволенный
из-под золы
несгораемый пух:

скатываются в клубок
нити полузабытых
и неоконченных разговоров,

на них налипают комком
облетевшие листья
ещё до снега.

прикосновение разливалось
теплом и вино.

сухой комок теперь
будет кататься во рту
пока и меня не развеет ветер,
и с него кувырком слетит птица.
hoddion: (Лев)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] trapezion в * * *
Засыпан город крошками от печенья,
но съедено в нём зерно.
Не бездна смотрит в бездну, а ночь-пещера -
на печь-окно.
Пещера-ночь: прабабушка всех гостиниц,
чернила и дёготь стен.
Её дитя и ясли, её зверинец -
сошли с колен.
И мы, в огонь кидая свои персоны,
следим, пусты,
как прыгают рисованные бизоны
из черноты.

***

Nov. 25th, 2012 03:08 am
hoddion: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] raf_sh в ***


Летучая мышь в своей пещере
спит, позабыв о недавнем ущербе,
нанесённом весенним наводнением.

Мамонт, пропущенный вечной охотой,
покачивается, борется с зевотой,
готовясь к будущим оледенениям.

Человек, бессильный перед стихией,
воспитуемый в ненависти стерильной
к тому, что не человек, не он,

всё ещё думает, что спасён,
утирает слёзы гитары своей
и не сдаётся сомнениям.


14.10.2012

This entry was originally posted at http://raf-sh.dreamwidth.org/932633.html.

hoddion: (Default)
ВОДА И ОГОНЬ

Ведь бросил же в башню тебя и тисам я слово сказал,
и вырвалось пламя оттуда, и мерку на платье сняло тебе, платье невесты:

Ясная ночь,
ясная ночь, что придумала нам сердца,
ясная ночь!

И за морем светит далёко,
и будит лу́ны в проливе Зунд и кладёт их на пенящиеся столы,
омывая от времени:
мёртвое, стань живым серебром, миской и плошкой стань, словно ракушки!

Стол бушует, волнуется, час за часом,
ветер наполнил бокалы,
море катит нам пищу:
блуждающий глаз, грозо́вое ухо,
рыбу, змею —

Стол бушует, волнуется, ночь за ночью,
надо мной проплывают знамёна народов,
рядом к суше гребёт люд на гробах,
подо мной всё небеснеет и звезди́тся, как до́ма в Иванов день!

И я гляжу на тебя,
объятую пламенем солнца:
вспомни время, когда ночь вместе с нами на гору взбиралась,
вспомни то время,
вспомни, что был я тем, кто я есть:
мастер темниц и башен,
дуновение в тисах, пьяница в море,
слово, к которому ты упадёшь, догорев.

Перевод [livejournal.com profile] winterhaus 
hoddion: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] raf_sh в Wallace Stevens, «Piano Practice...»


Уоллес Стивенс

Уроки фортепьяно в музыкальной школе имени Святых Ангелов

читать дальше... )

Profile

hoddion: (Default)
hoddion

December 2016

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18 192021222324
25262728293031

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 04:10 am
Powered by Dreamwidth Studios